Оборот
I. Великий Диалог
На сто семьдесят третьем году Великого Диалога правительство наконец решило заткнуть планете рот.
Решение далось нелегко. За сто семьдесят три года планета успела стать предметом нескольких международных договоров, семнадцати крупных научных споров, бесчисленного множества диссертаций и одного вооружённого конфликта, причиной которого послужило расхождение во взглядах на значение продолжительной серии подземных толчков. Сама планета от участия в конфликте воздержалась, хотя впоследствии некоторые исследователи утверждали обратное.
Великим Диалогом всё это назвали на третий год исследований. Тогда ещё казалось, что до первого осмысленного ответа осталось несколько месяцев, и никто не хотел, чтобы событие такого масштаба вошло в историю под рабочим названием «Проект изучения аномальных геофизических корреляций».
За следующие полтора века Великий Диалог пережил три смены государственного строя, две реформы образования, девять генеральных директоров, одиннадцать международных конгрессов и ожесточённый спор о том, следует ли обращаться к планете на «ты».
Вопрос оказался сложнее, чем представлялось. С одной стороны, планета была неизмеримо старше любого из участников дискуссии. С другой — никто не мог с уверенностью сказать, существует ли у неё представление о возрасте, а если существует, то не сочтёт ли она обращение на «вы» оскорбительным намёком на дряхлость.
Спор закончился отставкой правительства.
Планета никак не отреагировала.
Впрочем, к тому времени её реакциями считали такое количество разнообразных явлений, что установить отсутствие реакции было почти невозможно.
На сорок третьем году исследований группа специалистов объявила, что обнаружила у планеты чувство юмора. Несколько месяцев подряд она отвечала на серьёзные вопросы совершенно неподобающими сейсмическими сигналами. Исследователи находили в этом остроумие, достойное развитого разума, пока инженер по обслуживанию оборудования не обратил внимание на расположенную рядом с измерительными приборами канализационную насосную станцию. Насосы включались автоматически, сотрясали грунт и обладали весьма своеобразным чувством времени.
Это был тяжёлый удар по науке. Особенно пострадал профессор, уже получивший премию за монографию «Ирония как универсальная категория планетарного мышления».
К столетию Великого Диалога стало ясно, что человечество не продвинулось в понимании планеты настолько, насколько рассчитывало.
Учёные продолжали регистрировать странные колебания, которые нельзя было полностью объяснить известными геологическими процессами. Некоторые из них возникали после направленных воздействий на планету, другие предшествовали событиям, о которых исследователи ещё не знали. Случались повторения, совпадения, длинные последовательности, напоминавшие нечто организованное. Каждое новое открытие сопровождалось пресс-конференцией, а затем несколькими годами споров о том, что именно было открыто.
Постепенно финансирование сокращалось.
Сначала закрыли региональные станции. Затем международный центр, где некогда работали четыре тысячи человек, объединили с Институтом геофизических исследований. Позже институт присоединили к Управлению перспективных природных ресурсов, которое, в свою очередь, вошло в состав Министерства территориального развития.
В конце концов от Великого Диалога остались два человека, два помещения и соседство стоматологической клиники.
Лаборатория располагалась на втором этаже. На первом лечили зубы, и временами Берну казалось, что стоматологи добиваются от своих пациентов гораздо более внятных ответов.
Берн возглавлял лабораторию. Орен работал с ним последние двадцать восемь лет. Оба давно перестали пользоваться официальным названием учреждения, поскольку оно менялось чаще, чем программное обеспечение.
В понедельник утром Берн получил уведомление о прекращении финансирования.
— В четверг отключат серверы, — сообщил он Орену. — В пятницу мы должны освободить помещения.
Орен продолжал смотреть в монитор.
— Передать на баланс университета.
— Сохранить на личных носителях.
За сто семьдесят три года накопилось столько данных, что для их хранения потребовалось бы немало личных носителей, а для покупки этих носителей — немало личных денег. Берн подозревал, что составители уведомления плохо представляли себе размеры Великого Диалога. Возможно, они думали, что планета время от времени присылает письма.
— Надо позвонить министру, — сказал Орен.
— Он очень высоко оценивает нашу работу.
Орен снова повернулся к экрану.
В среду пришла Лида, жена Берна, с картонными коробками и двумя порциями обеда.
Она никогда не занималась геофизикой, что давало ей определённые преимущества перед людьми, которые посвятили геофизике всю жизнь. В частности, она не знала, на какие вопросы не следует обращать внимания.
— А это что? — спросила она, поставив коробки у стены.
На экране тянулись несколько цветных линий.
— Сейсмические последовательности, — ответил Берн.
— Вот эта. Остальные вроде идут вместе, а она позже.
— Это другой тип сигнала, — сказал Орен. — Их нельзя сравнивать напрямую.
Он придвинул кресло к монитору и увеличил изображение.
— Потому что у них разные временные масштабы, — сказал он. — Вот здесь задержка в несколько секунд, здесь в несколько часов, а здесь…
Первые исследователи Великого Диалога исходили из вполне разумного предположения, что ответы должны следовать за вопросами. Если человек спрашивал, который час, и получал ответ через одиннадцать лет, практической пользы от такого разговора было немного. Поэтому наблюдения разделили на временные интервалы. Всё, что выходило за пределы ожидаемого времени реакции, относили к фоновым процессам.
Это позволяло обрабатывать огромные массивы данных, не сходя с ума.
Заодно, как теперь выяснялось, позволяло пропустить довольно много интересного.
— Убери интервалы, — сказал Берн.
Компьютер некоторое время размышлял. Затем вывел на экран несколько длинных последовательностей.
Орен повторил расчёт с другими параметрами.
В данных обнаруживались устойчивые связи между событиями, разделёнными годами и десятилетиями. Некоторые последовательности повторялись с изменениями, напоминавшими перестановку частей фразы. Другие содержали структуры, которых никто прежде не замечал, потому что никто не пытался рассматривать их целиком.
Орен принялся проверять ошибки.
Берн позвонил в архив и попросил открыть доступ к самым старым наблюдениям.
Она вздохнула. За тридцать лет брака Лида усвоила, что слово «потом» в научной среде обозначает временной промежуток неопределённой продолжительности, иногда превышающий продолжительность человеческой жизни.
К четырём часам Орен обнаружил, что некоторые последовательности встречались в геологических данных задолго до появления первых известных форм жизни.
Орен вывел рядом изображение биологической нейронной сети.
Сходство было отдалённым, но неприятно настойчивым.
— Это ещё ничего не доказывает.
В коридоре послышались голоса.
Прибыли рабочие, которым поручили освободить помещения. Они явились на день раньше, поскольку в пятницу им предстояло перевозить оборудование стоматологической клиники.
— Начните с кладовой. Там бюсты.
— Академиков. Очень тяжёлые. И осторожнее с носами.
Пока рабочие изучали научные достижения прошлых поколений, Берн набрал номер министра.
Берн попросил передать, что у них, возможно, обнаружена первая воспроизводимая структура планетарного языка.
Секретарь уточнил, насколько срочно нужно сообщить об этом министру.
Берн посмотрел на Орена, который уже запускал очередной расчёт.
— Сегодня было бы хорошо, — сказал он. — Но если не получится, спросите хотя бы, можем ли мы поработать до понедельника.
— Всё нормально! — крикнула Лида. — Это ваши научные достижения!
II. Человек
В отличие от большинства неприятностей, с которыми Дэн Мерсер сталкивался за сорок один год жизни, эта произошла совершенно бесшумно.
Дэн почувствовал рывок, увидел проплывающий мимо конец страховочного фала и сообщил на корабль, что у него возникла небольшая проблема.
На «Резолюте» немедленно попросили уточнить, насколько небольшая.
— Я потерял страховку, — сказал Дэн.
Дэн посмотрел на удаляющийся корабль.
Это была вполне разумная команда, хотя особенного выбора у Дэна не имелось. За пределами корабля движение представляло собой занятие, требовавшее определённых технических средств, а технические средства Дэна были рассчитаны преимущественно на то, чтобы он не оказался там, где сейчас находился.
Впрочем, аварийный двигательный блок ещё работал.
Дэн включил его, остановил вращение, выровнял положение и попытался скорректировать траекторию. На корабле тем временем вычисляли перехват. Несколько минут прошли в обмене цифрами, командами и замечаниями, которые в другой обстановке показались бы совершенно обыденными.
Потом выяснилось, что топлива не хватает.
Дэн перепроверил расчёты. На «Резолюте» перепроверили свои. Результаты совпали с неприятной точностью.
Корабль не мог догнать его, не израсходовав запасы, необходимые для возвращения экипажа.
Командир сообщил об этом Дэну.
Другие варианты искали ещё девять минут.
За это время Дэн успел вспомнить несколько случаев, когда инженеры обнаруживали выход из положения, казавшегося безнадёжным. Во всех этих случаях, к сожалению, имелось оборудование, которого у него не было, или люди, способные это оборудование доставить.
Ни того ни другого поблизости не наблюдалось.
Дэн был хорошим пилотом. Он умел сажать самолёт с отказавшим двигателем, управлять подводным аппаратом, ремонтировать сложную технику и ориентироваться в незнакомой местности. За годы подготовки он усвоил множество правил, среди которых особенно полезным считалось требование сохранять спокойствие.
— Кислорода примерно на сорок минут, — сообщил командир.
Дэн посмотрел на Землю. Она была далеко и выглядела очень красиво, хотя сейчас он предпочёл бы увидеть её с несколько меньшего расстояния.
Он попросил передать Эмили и Софи, что любит их.
— Только не говорите Софи, что я герой, — добавил Дэн. — Она терпеть не может эту чушь.
После этого они некоторое время молчали.
Дэну хотелось сказать ещё что-нибудь. Он перебирал в голове подходящие слова, но все они казались либо слишком торжественными, либо недостаточно важными для последних минут жизни.
В конце концов он спросил, слышно ли его.
Связь пропала значительно раньше, чем закончился кислород.
Последним, что Дэн услышал, был обрывок фразы командира, в котором присутствовало слово «попробуем».
Дэн решил, что это хорошее слово.
Он ещё несколько раз мысленно повторил его, наблюдая за звёздами.
Затем запас кислорода закончился.
Дэн попытался вдохнуть, почувствовал сильный страх и почти сразу потерял сознание.
На этом его история должна была закончиться.
По крайней мере, именно такой исход предусматривался устройством человеческого организма, действующими представлениями о физиологии и всеми известными случаями пребывания людей в открытом космосе без кислорода.
Однако через некоторое время Дэн снова начал думать.
Сначала он не понял, что произошло.
Потом вспомнил корабль, оборвавшийся трос и последние слова командира.
Дэн подождал, рассчитывая, что скоро снова потеряет сознание.
Но сознание никуда не девалось.
Он по-прежнему видел звёзды. Скафандр медленно вращался, и знакомые участки неба появлялись перед глазами с довольно постоянными интервалами.
Дэн попробовал пошевелить рукой.
Он попробовал ещё раз, затем попытался согнуть ногу и повернуть голову.
В распоряжении Дэна оставалось сознание, которое почему-то продолжало работать. Никаких инструкций на этот случай он не помнил. В учебном центре подобные происшествия, вероятно, считали настолько маловероятными, что предпочитали тратить время на отработку более практических навыков, например тушения пожара.
Дэн несколько раз мысленно выругался.
Считать секунды оказалось полезным занятием. Оно требовало внимания, помогало сохранять ощущение времени и позволяло надеяться, что происходящее рано или поздно прекратится.
Он начинал заново, снова сбивался и постепенно проникся глубоким уважением к людям, которые изобрели часы.
Звёзды медленно перемещались перед шлемом. Иногда появлялась Земля, иногда Солнце, иногда в поле зрения попадал «Резолют», с каждым разом становившийся всё меньше.
Дэн пытался запомнить его положение.
Дэн решил, что пропустил нужный момент, и стал ждать следующего оборота.
Он ждал довольно долго, пока не пришёл к выводу, что остался совершенно один.
Собственно говоря, Дэн и прежде знал, что остался один, но между знанием и возможностью убедиться в нём существует разница, которую люди обычно предпочитают не исследовать на собственном опыте.
Следующие несколько дней, если это действительно были дни, он посвятил поиску способов вернуться домой.
Дэн перебрал всё, что знал о двигательных системах, орбитальной механике и возможностях человеческого тела. Он несколько раз мысленно разобрал аварийный блок, хотя тот давно израсходовал топливо. Затем начал искать неисправность, которая могла бы объяснить его нынешнее состояние.
Неисправность обнаружить не удалось.
Тогда Дэн попробовал разговаривать сам с собой.
Это оказалось довольно увлекательно.
Он представил, что даёт интервью известному журналисту. Журналист интересовался подробностями полёта, детством Дэна, его взглядами на освоение космоса и ощущениями человека, который оказался в совершенно исключительном положении.
Дэн отвечал подробно и охотно.
Примерно на третьем часу беседы журналист начал задавать глупые вопросы.
Дэн рассердился, обвинил его в непрофессионализме и прервал интервью.
После этого он некоторое время размышлял, не следовало ли проявить больше терпения.
Журналист всё-таки был единственным собеседником, которым Дэн располагал.
Вскоре интервью возобновилось.
Когда надоело и это, Дэн принялся вспоминать президентов Соединённых Штатов, таблицу умножения, имена школьных учителей и названия городов, в которых бывал.
Выяснилось, что память человека содержит огромное количество сведений, совершенно бесполезных в открытом космосе, и при этом охотно теряет именно те, которые человек хотел бы сохранить.
Например, Дэн прекрасно помнил устройство топливного насоса одного из самолётов, на которых летал двадцать лет назад, но никак не мог вспомнить, что сказала ему Эмили в последний вечер перед стартом.
Он помнил, что они ужинали дома. Помнил, что Софи сидела с ними за столом и жаловалась на учительницу. Помнил, как Эмили убирала посуду.
Дэн пытался восстановить разговор, начинал с самого начала, перебирал возможные реплики и каждый раз получал какую-то неправдоподобную ерунду.
В конце концов он оставил эту затею.
Зато совершенно отчётливо вспомнил Фреда.
Фред был рыжим псом неопределённой породы, которого отец привёз из приюта, когда Дэну исполнилось девять лет.
Пёс оказался существом добродушным, прожорливым и почти совершенно лишённым способностей к обучению. Он боялся пылесоса, путался в дверях, крал еду со стола и однажды съел праздничный торт вместе с бумажной подложкой. По мнению матери, Фред был самым глупым животным из всех, какие когда-либо жили в их доме.
Сам Фред придерживался другого мнения. Во всяком случае, он никогда не выказывал сомнений в собственной способности устроить жизнь наилучшим образом.
Больше всего на свете он любил Дэна.
Каждый день после школы Фред встречал его у двери с таким восторгом, словно мальчик возвращался из многолетнего путешествия. Пёс прыгал, скулил, бил хвостом по стене и немедленно принимался обследовать рюкзак на предмет съестного.
Он не мог найти тетрадь, мать торопила его, а Фред крутился под ногами и мешал надеть ботинки.
Фред отскочил, замер и посмотрел на мальчика.
Весь день он думал о случившемся. На уроках представлял, как вернётся домой, а Фред больше не подойдёт к нему. Будет бояться, прятаться под столом или вовсе перестанет обращать на него внимание.
К концу занятий Дэн придумал длинную речь, которую собирался произнести перед псом. В ней были извинения, обещания никогда больше так не делать и несколько замечаний о необходимости вести себя прилично, которые он впоследствии решил исключить.
Когда Дэн открыл дверь, Фред с разбега налетел на него, едва не сбил с ног и принялся лизать лицо.
Дэн опустился на колени и обнял пса.
Фред, убедившись, что всё идёт как надо, сунул нос в рюкзак и попытался достать бутерброд.
Дэн смеялся и плакал одновременно.
Теперь, спустя неизвестно сколько времени после собственной смерти, он снова увидел перед собой рыжую морду.
Ему захотелось почесать Фреда за ухом.
Дэн попробовал пошевелить рукой.
Постепенно это превратилось в занятие, которому Дэн посвящал значительную часть времени. Он представлял движение указательного пальца правой руки, вспоминал ощущения в суставах, пытался мысленно заставить мышцы сократиться.
Никаких результатов не наблюдалось.
Однажды ему показалось, что палец шевельнулся.
Он не мог проверить это предположение, поскольку руки находились вне поля зрения. Но ощущение было настолько отчётливым, что Дэн решил считать попытку успешной.
Если его подсчёты времени были хотя бы приблизительно верны, между первым и вторым успехом прошло около одиннадцати лет.
Ещё несколько подобных достижений — и он, возможно, сумеет почесать нос.
С носом, впрочем, тоже возникли некоторые трудности. Дэн давно его не чувствовал и не мог с уверенностью сказать, продолжает ли тот существовать в привычном виде.
Он решил пока сосредоточиться на пальце.
За это время звёздное небо заметно изменилось.
Дэн не сразу обратил на это внимание. Вращение стало медленнее, знакомые ориентиры исчезали, а некоторые яркие звёзды переместились относительно других.
Поначалу он пытался объяснить происходящее изменением траектории. Затем предположил, что мог покинуть Солнечную систему.
Позже перестал узнавать созвездия.
Он пытался рассчитать своё положение, но расчёты требовали знания времени, направления и скорости движения, а со всеми тремя величинами у Дэна возникли затруднения.
С другой стороны, движение являлось единственным занятием, которым он мог похвастаться без всяких оговорок.
Особенно один поход в горы, когда ему было четырнадцать лет.
Они вышли рано утром. Погода стояла хорошая, и Дэн был уверен, что к обеду они доберутся до вершины. Однако ветер постепенно усилился, появились облака, и отец неожиданно объявил, что они возвращаются.
Они уже прошли большую часть маршрута. До вершины оставалось совсем немного, а отец почему-то решил отказаться от восхождения.
— Ты просто боишься! — крикнул Дэн.
— Да, — ответил отец. — Пошли.
Отец перевязал лодыжку и помог ему добраться до машины. На крутых участках приходилось почти нести сына, и к концу пути отец тяжело дышал.
Усадив Дэна на пассажирское сиденье, он дал ему воды и сказал:
— Никогда больше не спорь со мной в горах.
Дэн отвернулся к окну и не разговаривал с ним всю дорогу.
Отец умер за два года до последнего полёта.
Разбирая его вещи, Дэн нашёл старую записную книжку с маршрутами и замечаниями о погоде. На странице того похода отец отметил признаки ухудшения погоды задолго до того, как они повернули назад.
Дэн долго рассматривал запись.
Теперь он иногда вспоминал, как отец помогал ему спускаться, как проверял повязку, как молча вёл машину.
И как сам Дэн сидел рядом, обиженный и злой.
Ему хотелось снова оказаться в той машине.
Он даже представлял, что сказал бы отцу.
Однако каждый раз выходило что-то неубедительное.
Отец вообще плохо поддавался мысленным разговорам. В отличие от воображаемого журналиста, он редко говорил то, чего Дэн от него ожидал.
Однажды на стекле шлема появилась маленькая тёмная точка.
Дэн заметил её случайно, когда точка закрыла яркую звезду.
Он решил, что это повреждение покрытия.
Через некоторое время рядом возникла ещё одна.
Пятна постепенно увеличивались, сливались, закрывали всё большую часть обзора. Иногда на поверхности шлема возникали новые образования, иногда старые исчезали.
Дэн предположил, что на скафандре оседает космическая пыль.
Это было вполне возможно, хотя скорость накопления вещества казалась странной.
Впрочем, странного в положении Дэна хватало и без пыли.
Он пытался определить, что происходит с наружной оболочкой скафандра, но не располагал для этого никакими средствами. Приходилось наблюдать и строить предположения.
Постепенно обзор стал напоминать грязное окно, которое никто не мыл очень долго.
Дэн представил, что сказала бы Эмили, увидев его в таком виде.
Особенно если Дэн приносил её домой.
По утрам она просыпалась медленно. Могла несколько минут сидеть на краю кровати, глядя перед собой, пока Дэн успевал принять душ, проверить сообщения и дважды спросить, где его часы.
В одно из таких утр он сильно опаздывал.
Эмили стояла на кухне и готовила завтрак. На ней была старая футболка, волосы собраны кое-как.
Он собирался поцеловать жену и немедленно отправиться на работу, но почему-то остался стоять.
Эмили положила нож, которым резала хлеб, повернулась и совершенно серьёзно сказала:
Дэн опоздал на совещание на двенадцать минут.
О чём было совещание, он впоследствии не мог вспомнить.
Лицо Эмили он тоже постепенно забывал.
Сначала исчезли мелкие подробности. Потом Дэн обнаружил, что не может точно представить её глаза, нос, выражение лица.
Он помнил голос, походку, привычку щуриться, когда она читала что-нибудь на телефоне. Помнил, как она смеялась, как поправляла волосы, как сердито искала ключи.
Но стоило ему попытаться представить её целиком, как возникала какая-то другая женщина.
Однажды он с ужасом обнаружил, что несколько дней подряд мысленно разговаривал с актрисой из рекламы.
Дэн не помнил даже, что именно она рекламировала.
Он рассердился на собственную память, потом попытался вспомнить настоящую Эмили и снова потерпел неудачу.
В конце концов он решил довольствоваться тем, что сохранилось.
Тем временем скафандр продолжал покрываться неизвестным веществом.
Дэн перестал видеть руки и ноги. Затем почти исчезли звёзды. Сквозь тёмную корку на стекле пробивались лишь отдельные точки света.
Иногда он ощущал слабые толчки.
Сначала Дэн считал, что это столкновения с мелкими частицами. Потом решил, что вещество на поверхности скафандра может смещаться или разрушаться.
Толчки становились всё разнообразнее.
Некоторые продолжались совсем недолго. Другие напоминали медленное давление, возникавшее где-то далеко и постепенно распространявшееся вокруг.
Дэн пытался понять, что происходит.
Он всё ещё надеялся однажды получить достаточно сведений, чтобы составить хотя бы приблизительное представление о своём положении.
Однако окружающий мир явно не спешил предоставлять необходимые данные.
Время от времени Дэн возвращался к воспоминаниям о Софи.
Ей было одиннадцать лет, когда он улетел.
Дэн давно обещал научить дочь плавать. Несколько раз они собирались пойти в бассейн, но постоянно что-нибудь мешало: командировки, тренировки, подготовка к полёту.
Однажды он вернулся домой и узнал, что Софи уже умеет плавать.
— Как это умеет? — спросил он Эмили.
В выходные он повёл дочь в бассейн.
Софи проплыла дорожку. Плавала она довольно плохо: высоко держала голову, неправильно двигала руками и почти не работала ногами.
— Я вижу. Но ты неправильно работаешь руками.
Она оттолкнулась от бортика и поплыла обратно.
Дэн остался стоять у края бассейна.
Позже он много раз вспоминал этот разговор.
Особенно то, что так и не сказал дочери, как здорово она научилась плавать.
Теперь он пытался представить Софи взрослой.
Вероятно, она давно окончила школу. Возможно, вышла замуж. У неё могли быть дети, работа, собственный дом.
Дэн не знал, сколько времени прошло на Земле. Иногда ему казалось, что Софи ещё жива. Иногда он понимал, что это маловероятно.
Он представлял, как она плавает.
В его памяти она по-прежнему оставалась одиннадцатилетней девочкой, сердито отвечавшей: «Пап, я же уже умею!»
Дэн надеялся, что Эмили её похвалила.
Он вообще возлагал на Эмили довольно большие надежды.
Постепенно вокруг него стало совсем темно.
Последние звёзды исчезли за толстым слоем вещества, накопившегося на скафандре. Дэн перестал видеть свет, и теперь ему оставалось наблюдать за происходящим с помощью ощущений, происхождение которых он не понимал.
Иногда возникало давление. Иногда слабые колебания. Порой происходили огромные изменения, продолжавшиеся так долго, что Дэн не мог уловить ни начала, ни конца.
Он давно перестал различать собственное тело.
Затем он обнаружил, что способен каким-то образом ощущать происходящее за пределами скафандра. Он не знал, как далеко распространяются эти ощущения. Иногда ему казалось, что совсем недалеко. Иногда — что расстояния стали невероятно большими.
Правда, он не мог определить, чем именно двигал и имело ли движение какое-нибудь отношение к его собственным усилиям.
В один из таких моментов ему пришло в голову, что он, возможно, давно стал частью астероида.
Перспектива показалась забавной.
Он начинал карьеру лётчиком, затем стал астронавтом, а теперь, по всей видимости, продвигался к должности небесного тела.
Дэн попробовал представить, как это будет выглядеть в его послужном списке.
Через некоторое время он забыл слово «астероид».
Позже забыл, что когда-то был лётчиком.
Воспоминания исчезали медленно и неравномерно.
Он ещё помнил мужчину, который помогал ему спускаться с горы, но уже не мог сказать, кем этот мужчина ему приходился.
Помнил девочку, уплывавшую от него по голубой воде.
Пёс неизменно радовался его возвращению.
Дэн пытался вспомнить собственное имя.
Затем имя исчезло, и сколько он ни старался, вернуть его не получилось.
Вокруг продолжались огромные медленные движения. Что-то сжималось, нагревалось, остывало, смещалось. Время от времени возникали новые ощущения, для которых у Дэна никогда не было названий.
Он уже почти ничего не помнил о своей прежней жизни.
Но иногда среди этих движений появлялось что-то знакомое.
Он не мог определить, что именно.
Ему казалось, будто кто-то пришёл.
III. Оборот
Открытие Берна и Орена произвело большое впечатление на научное сообщество, хотя поначалу никто не мог точно сказать, что именно они открыли.
Результаты проверяли несколько независимых групп. Затем ещё несколько, поскольку первые группы пришли к разным выводам. Вскоре обнаружилось, что некоторые последовательности действительно связаны между собой, причём связи сохраняются на промежутках времени, которые прежде никто не рассматривал.
В научных журналах появились статьи о возможной структуре планетарного языка.
В газетах сообщили, что планета наконец заговорила.
Это было некоторое преувеличение.
Планета, насколько можно было судить, занималась примерно тем же, чем занималась последние несколько миллиардов лет. Изменились способы, которыми люди пытались её слушать.
Министерство территориального развития объявило о возобновлении Великого Диалога.
В официальном сообщении подчёркивалось, что правительство всегда придавало первостепенное значение исследованиям планетарного разума и последовательно поддерживало учёных на всех этапах их работы.
Берн прочитал сообщение дважды.
— Последовательно, — сказал он.
Лида попросила их не начинать.
Лаборатории вернули финансирование. Затем выделили дополнительные помещения, новые серверы и штат сотрудников. Стоматологическая клиника, успевшая приобрести часть освободившейся площади, отказалась её возвращать, поэтому Великому Диалогу пришлось расширяться на третий этаж.
Это оказалось удобно: на первом этаже лечили зубы, на втором и третьем пытались установить контакт с планетой, а между ними работал лифт, который регулярно ломался.
Вскоре Берн и Орен обнаружили, что новая организация требует значительно больше времени, чем старая.
Появились совещания, отчёты, планы исследований, комиссии, рабочие группы и международный координационный совет. Для изучения планетарного языка сформировали специальный комитет по терминологии, который за первые шесть месяцев не сумел договориться о значении слова «язык».
Сам Берн предпочитал не участвовать в этих обсуждениях.
Его интересовали последовательности.
С каждым годом исследователи находили всё больше связей между геофизическими событиями. Некоторые из них напоминали повторяющиеся конструкции, другие обладали сложной внутренней организацией. Иногда казалось, что планета отвечает на происходящее вокруг. Иногда — что она занята чем-то своим, совершенно не обращая внимания на людей.
Попытки перевести хотя бы одну последовательность на человеческий язык неизменно заканчивались спорами.
Одна группа утверждала, что обнаружила выражение согласия. Другая считала ту же последовательность признаком отрицания. Третья полагала, что речь идёт о сложном временном отношении, для которого в человеческих языках нет соответствующего понятия.
В конце концов он предложил на время отказаться от переводов и сосредоточиться на устройстве самих последовательностей.
Предложение вызвало недовольство.
Человечество ожидало разговора с планетой уже сто семьдесят три года, и мысль о том, что придётся ещё некоторое время заниматься грамматикой, показалась многим совершенно невыносимой.
Однако исследования продолжались.
Постепенно стало ясно, что обнаруженные структуры гораздо старше человеческой цивилизации.
Некоторые возникли ещё до появления сложной жизни.
Другие, по всей видимости, существовали задолго до формирования первых известных экосистем.
Вопрос о происхождении этих структур оставался открытым.
Лида добилась от мужа обещания хотя бы два раза в неделю приходить домой к ужину. Берн старался выполнять обещание, хотя иногда путал дни и являлся в совершенно неподходящее время.
Однажды он пришёл домой посреди рабочего дня, сел за стол и спросил, что сегодня на ужин.
— Тогда я, пожалуй, вернусь в лабораторию.
Через несколько лет Берн ушёл с должности руководителя, но продолжал работать с данными. Орен поступил так же.
Великий Диалог тем временем приобрёл собственное здание, международный фонд и несколько научных школ, представители которых не слишком любили друг друга.
Планета продолжала посылать сигналы.
И постепенно привыкли к мысли, что разговор может оказаться значительно длиннее, чем предполагалось.
Мальчику было семь лет, когда ему приснился сон.
Вокруг были звёзды. Их было очень много, и они медленно перемещались перед ним.
Он не чувствовал рук и ног. Не мог повернуть голову или посмотреть вниз, но каким-то образом видел всё вокруг.
Ему казалось, что он очень большой.
Он не знал, насколько большой, потому что сравнивать себя было не с чем. Звёзды находились далеко, а больше вокруг ничего не было.
Мальчик не пытался двигаться быстрее или остановиться.
Это было спокойное, приятное занятие, и он не понимал, зачем могло бы понадобиться что-нибудь ещё.
Проснувшись, мальчик некоторое время лежал в постели.
— Мам, мне приснилось, что я планета.
Мать поставила перед ним тарелку.
Он ещё немного думал о сне, потом занялся завтраком и вскоре забыл о нём.
В школе у него были друзья, любимые и нелюбимые предметы, учителя, которых он боялся, и учителя, которых не боялся совершенно напрасно.
Он рос, занимался спортом, несколько раз влюблялся, ссорился с родителями и в семнадцать лет разбил отцовскую машину.
Позже он поступил в университет, нашёл работу, женился.
Как-то вечером, когда девочка была ещё совсем маленькой, он сидел с ней в кресле.
Она долго не могла уснуть. Он носил её по комнате, рассказывал какие-то истории, пел песни, слов которых не помнил, и наконец устроился в кресле у окна.
Он смотрел на её лицо, на маленькую руку, лежавшую у него на груди, и вдруг вспомнил давний сон.
Огромное тело, которому никуда не нужно спешить.
Он удивился, что помнит всё это спустя столько лет.
Где-то далеко, в одном из многочисленных центров Великого Диалога, приборы зарегистрировали слабое колебание.
Компьютер сопоставил его с архивными наблюдениями и обнаружил знакомую последовательность. Она встречалась прежде, хотя исследователи до сих пор не могли установить, что означает.
Сигнал получил номер, время регистрации и место в очередном массиве данных.
Утром его должны были изучить специалисты.
А пока девочка спала у отца на руках, и он старался не шевелиться, чтобы её не разбудить.